Прихожая

Экклесия

Дитрих Бонхёффер: возвращение к исповеди

Дитрих Бонхёффер: возвращение к исповеди Андрей Суховский

Наше время – это время психотерапии, "ток-шоу" (с бесконечными излияниями души), интернет-дневников и т. д. Все это указывает на крайнюю заинтересованность человека самим собой. Но современный человек, более всего сосредоточенный на своем "Я", менее всего собой обладает.

Жиль Липовецкий в своей книге "Эра пустоты. Эссе о современном индивидуализме" пишет об этом так: "Подобно тому, как общественная сфера эмоционально опустошается вследствие избытка информации, роста потребностей и эмоций, наше "Я" утрачивает свои ориентиры и свою целостность благодаря избытку внимания: "Я" стало расплывчатым. Повсюду исчезновение весомой реальности, налицо десубстанциализация, окончательная утрата территории, свойственная постмодерну" [4. C. 88].

"Человек постмодерна" вынужден кричать о своем существовании, чтобы это существование ощутить. Современная западная культура активно исповедует себя. Это и способ самопознания, и способ саморекламы. Однако светская исповедь, лишенная религиозных оснований, создает лишь иллюзию обладания собой.

Все это является, в каком-то смысле, заменой христианской исповеди.

Для понимания современных "исповедальных практик" необходимо сопоставить их с тем, откуда они произошли, то есть с их христианскими истоками.

Христианская идея исповеди рождается из текста Нового Завета. Наше русское слово исповедовать - это перевод греческого глагола .

Согласно греческо-русскому словарю А. Д. Вейсмана, глагол означает "говорить одинаковое или то же самое, соглашаться" [3].

В Новом Завете слово исповедь имеет двоякий смысл.

Исповедовать веру – проповедовать. В исповедании веры я соглашаюсь с истиной о Боге.

Исповедовать грех – каяться. Исповедуя грех, я называю вещи своими именами. В исповедании греха я соглашаюсь с истиной о себе.

Два этих действия соединились в понятии . Но ведь и в русском языке слова ис-поведь и про-поведь однокоренные.

Исповедовать – говорить то же самое, соглашаться. Но это значит, что исповедь существует как ответ, отзыв. Чтобы начать исповедовать, нужно сперва услышать. Наш голос должен ответить на голос Божий. Исповедь – это наше со-гласие.

Возможна ли исповедь в современной культуре? Если мы говорим о кризисе культуры, касается ли этот кризис исповеди?

Вопрос об исповеди существует не только на уровне отдельного человека. Это вопрос о диалоге культуры и церкви. Способна ли церковь исповедовать веру на современном языке? Может ли современная культура исповедать свои грехи? Эти вопросы взаимосвязаны.

В ХХ веке проблематика исповеди оказалась в центре внимания протестантских теологов. Этот интерес был связан с идеей неуклонной секуляризации западной культуры и меняющейся роли церкви. Особую актуальность эти темы получили благодаря трудам немецкого теолога Дитриха Бонхёффера. Его рассуждения об исповеди – это попытка вернуть церкви ее миссию.

Почему мир отвернулся от церкви? Бонхёффер видит одну из причин в том, что церковь не исполняла должным образом своего служения

"Первое служение ближнему состоит в том, чтобы слушать его <…> Христиане, особенно проповедники, зачастую думают, что они, всякий раз, встречаясь с другими людьми, должны что-то "предлагать" – и это их единственное служение. Они забывают, что слушание может быть большим служением, чем говорение. Многие люди хотят, чтобы их слушали, но не видят этого стремления у христиан, поскольку христиане говорят там, где должны были бы слушать <…> Нет ничего удивительного в том, что мы становимся неспособными осуществлять наивысшее служение слушанием, какое Бог нам поручил, а именно: слушанием во время исповеди, если мы и в меньших вещах не в состоянии внимать брату" [1. C. 89-90].

Эта "глухота" церкви отталкивает мир. Проблема современной церкви, как считает Бонхёффер, не в слабом голосе, а в слабом слухе. Церковь дает ответ, не выслушав вопроса, и это лишает ее проповедь авторитетности.

Здесь мы видим, как тесно для Бонхёффера связаны проповедь и исповедь. Хотя высшим служением церкви является провозглашение Божьего Слова, "но если этому слову не предшествовало истинное слушание, то как тогда оно может стать действительно истинным словом, направленным к другому человеку?" [1. C. 95].

Как сделать так, чтобы церковная керигма обрела силу Божьего Слова? "Мы должны слушать Божьим слухом, чтобы быть в состоянии говорить Божьими словами" [1. C. 91].

Величайшая потребность современного человека в том, чтобы быть услышанным. Однако христианская церковь, как мы уже отметили, не восполняет должным образом этой потребности. Именно поэтому мир находит некую замену церкви. Место священника занимает психоаналитик.

"Современный языческий мир понял сегодня, что зачастую помощь человеку может быть оказана лишь тем, что его кто-то будет внимательно слушать, и на этом познании построил собственную внецерковную духовную службу, куда стремится поток людей, в том числе и христиан" [1. C. 91].

Однако может ли "внецерковная служба" психолога заменить христианскую исповедь?

То, что Бонхёффер пишет об исповеди, дает возможность для критики основ современной культуры. Эта критика направлена, прежде всего, на "культ" психологии. Сегодня психология стала способом понимания и самоистолкования человека. Современная культура исповедуется на языке психологии. Этому психологическому подходу к жизни Бонхёффер противопоставляет христианское душепопечение.

"Душепопечитель, рассматривающий нужду как психологическую проблему, предает свое служение. Если его беседа станет психологической беседой, «интересным случаем» (ни в одном из них на самом деле нет ничего нового), то душепопечитель отрекается от своего служения. Душепопечитель в принципе остается допсихологичным, наивным" [2. С. 122].

Что же позволяет душепопечителю при всей своей "наивности" нести служение? Согласно Бонхёфферу это, прежде всего, знание о человеческой греховности. В этом и заключается основное различие между душепопечителем и психологом (ведь понятие греха вынесено за скобки современной культуры). "Величайшие психологические воззрения, одаренность и опыт попросту не способны постичь одного: что есть грех. Они знают о нужде, слабостях и неудачах, но не ведают человеческого безбожия <…> Перед психологом мне можно быть только больным, а перед братом-христианином мне можно быть и грешником. Психологу необходимо сначала исследовать мое сердце, но он так и не находит самого дна; брат-христианин знает: 'Ко мне пришел такой же грешник, как и я сам, он хочет исповедоваться и стремится к божественному прощению'. Психолог смотрит на меня так, как будто не было вообще никакого Бога; а брат видит меня перед осуждающим и милосердным Богом в кресте Иисуса Христа" [1. C. 109].

Итак, проблема сегодняшней церкви – не в том, что она не знает основ психоанализа, а в том, что она не знает собственных основ.

Как пишет Бонхёффер, "…если мы бываем настолько бедны и неспособны к братской исповеди, то в этом виноват не дефицит психологических знаний, а дефицит любви к Христу распятому" [1. C. 109].

Перед нами снова проблема исповеди. Исповедание греха становится бессмысленным, когда оставлено исповедание веры ("Верую в прощение греха…" из Апостольского символа веры). Одно не существует без другого.

Если церковь хочет понять мир, понять современного человека, ей нужно заново осознать свою веру. "Путь к пониманию другого человека никогда не может быть непосредственно человеческим. Люди никогда не встречаются напрямую, а только через молитву и слушание Слова Божьего. Подхода к другому человеку нет; нет психологии. Причина – в посредническом поступке Христа. Нет непосредственного подхода к Богу. Между мной и Богом, между мной и братом – Христос. Нет прямого психического влияния. Прямое влияние одного человека на другого очень поверхностно" [2. С. 121].

Итак, христианская исповедь, по Бонхёфферу, является ответом на одну из самых больших проблем современного человека – поверхностность.

Бонхёффер не случайно называет исповедь "прорывом". В исповеди преодолевается наша неподлинная жизнь. Прорыв к единению, прорыв к кресту, прорыв к новой жизни, прорыв к уверенности – все это происходит в момент исповеди.

Прорыв к единению – это исцеление от одиночества греха.

Прорыв к кресту – это исцеление от гордыни. Как пишет Бонхёффер, "В исповеди мы прорываемся к истинному сообществу креста Христова, утверждаем свой крест" [1. C. 105].

Прорыв к новой жизни – это исцеление от непослушания. "Как первые ученики оставили все по призыву Христову и пошли за Ним, так и в исповеди христианин оставляет все и начинает следовать за Богом. Исповедь есть следование" [1. C. 105].

Прорыв к уверенности – это исцеление от самообмана. "Уверенность в том, что мы в исповеди и прощении своих грехов имеем дело не самими собой, но с Богом живым, дарует нам Бог через брата. Брат разрывает сети самообмана. Кто признает свои грехи перед братом, тот знает, что имеет дело уже не с самим собой, он распознает в другом человеке присутствие Бога" [1. C. 106].

Исповедь при таком понимании становится сердцевиной христианской веры, единственным способом существования церкви, единственным способом общения. Но может ли быть иначе? Ведь по сути слова Бонхёффера – это возвращение к тому, что уже было сказано в начале Реформации.

Мартин Лютер в "Большом катехизисе" пишет об исповеди следующее: "…когда я побуждаю вас отправиться на исповедь, я лишь призываю вас быть христианами. Если я привел вас к тому, что вы стали христианами, то тем самым я привел вас и к исповеди" [4. C. 581].

Не потеряли ли эти слова актуальности? Должно ли было измениться христианское понимание исповеди в изменившемся мире?

Здесь уместно вспомнить слова Апостола Павла: "…когда умножился грех, стала преизобиловать благодать" (Рим.5:20). Церковь может (и это видно на примере Бонхёффера) по-новому осмыслять благодать, данную ей в таинстве исповеди.

Андрей Суховский